Без памяти не было бы жизни
Но можно сказать и иначе — вне жизни нет памяти. И как горько, но справедливо звучит эта мысль в поэме Евгения Евтушенко «Мама и нейтронная бомба»: «Мама, мне страшно не то, что не будет памяти обо мне, а то, что не будет памяти. И будет настолько большая кровь, что не станет памяти крови». Чингиз Айтматов философски мудро и при этом вполне конкретно рассказывает в романе «Буранный полустанок» о том, что в древности лишение памяти у плененных жителей киргизских степей было наичудовищной пыткой для тех, кого завоеватели хотели оставить у себя в рабстве. На выбритую голову жертвы напяливали наподобие облегающей шапочки шири — парную выйную часть забитого верблюда. Затем обреченного, связанного и закованного в деревянную шейную колодку, чтобы голова не прикасалась к земле, отвозили в безлюдные места на солнцепек. Плотная кожа шири, высыхая, сжимала голову железной каской. Пытка продолжалась несколько дней. В живых оставались немногие. И это были уже не люди. Их называли манкуртами — рабами, не помнящими своего прошлого.
Ч. Айтматов пишет: «Манкурт не знал, кто он, откуда родом-племенем, не ведал своего имени, не помнил детства, отца и матери — одним словом, манкурт не осознавал себя человеческим существом». Мать, нашедшая своего сына манкурта (в легенде, приводимой писателем), восклицает: можно отнять землю, можно отнять жизнь, но кто смеет покушаться на память человека?! Она плачет: «Я сирая верблюдица, пришедшая вдохнуть запах шкуры верблюжонка, набитого соломой».